Разрешите сайту отправлять вам актуальную информацию.

16:44
Москва
6 декабря ‘21, Понедельник

Полина Степенская, онколог: «Лейкозы и лимфомы не ушли в отпуск»

Опубликовано

Полина Степенская, онкогематолог, заведующая отделением трансплантации костного мозга и иммунотерапии Университетской клиники Hadassah (Иерусалим, Израиль)
Понравилось?
Поделитесь с друзьями!

Полина Степенская, онколог: «Лейкозы и лимфомы не ушли в отпуск»

Полина Степенская, онкогематолог, заведующая отделением трансплантации костного мозга и иммунотерапии Университетской клиники Hadassah (Иерусалим, Израиль), входит в список лучших врачей Израиля по версии журнала Forbes, а также стала обладателем премии «Человек года» в Израиле.

Она является заведующей отделения трансплантации костного мозга и иммунотерапии в Hadassah. Под её руководством проведено более 3,5 тысяч операций по пересадке костного мозга для лечения как онкозаболеваний, так и редких генетических патологий. Ее хорошо знают и в нашей стране, так как она помогла многим российским детям – причем в таких ситуациях и при таких диагнозах, при которых им отказывали везде. Профессор Полина Степенская также активно занимается научными исследованиями. Она является автором и соавтором более 100 научных работ, посвященных разным аспектам гематоонкологии и пересадки костного мозга. Статьи профессора Степенской выходят в Blood, Journal of Allergy and Clinical Immunology, Lancet, Nature, Journal of Pediatrics, Journal of Clinical Immunology, Journal of Experimental Medicine. За исследования в области иммунологии она получила премию Европейского иммунологического общества, многочисленные Израильские и международные призы и гранты. Мы поговорили с Полиной Степенской о том, как изменилась работа отделения трансплантологии в эпоху пандемии.

Полина Степенская занимается сложнейшими детскими заболеваниями, например, остеопетроз. Ее пациенты – дети и их родители, которые чаще всего прямо с рождения ведут непростую жизнь, с массой ограничений. Как правило, речь идет об очень редких заболеваниях, поэтому эти семьи обошли множество врачей, которые не смогли им помочь, и даже поставить верный диагноз.

Полина, вы всемирно известный специалист по лечению редких, орфанных заболеваний, расскажите, пациенты с какими проблемами обращаются к вам? 

Я занимаюсь врожденными генетическими заболеваниями, заболеваниями иммунной системы, например, лейкозами…  Активно делаю пересадки детей, например, с остеопетрозом, это очень редкое заболевание. И мы – единственные, кто занимаемся им. Причем мы сами разработали протокол лечения, и у нас 100% выживаемость.

Какие передовые технологии, методики вы применяете в Hadassah?

Все, что есть самое передовое в мире, есть и у нас. Я занимаюсь генетическими заболеваниями, иммунологией, и много времени посвящаю науке.  В этом плане вектор моих интересов – персонализированная СAR-T-клеточная терапия, Chimeric antigen receptor T-cell. Как она работает? Из крови пациента берутся лимфоциты и изолируются сначала посредством лейкофереза. В лаборатории их снабжают химерным антигенным рецептором, который облегчает распознавание Т-киллерами антигена CD19 на поверхности В-лимфоцитов. Лимфоциты модифицируют при помощи генной инженерии и затем отдельно вводятся пациенту в кровь. Там модифицированный лимфоцит встречается с опухолевыми клетками, это взаимодействие активирует Т-клетки, которые убивают опухоль. Направление очень перспективное, потому что пациент после пересадки костного мозга – это химера, то есть он не поменялся (тело, кожа, легкие остались теми же), но его иммунная система – это уже не он, это система донора. Когда изменения происходят на клеточном уровне, как в случае с CAR-T, то сама пересадка оказывается эффективнее.

Эта терапия может применяться при онкологических заболеваниях, в которых задействованы В-лимфоциты: острый лимфобластный лейкоз, множественная миелома, неходжкинская лимфома.

Какие собственные разработки в этом направлении есть у Hadassah?

Как раз мы разрабатываем свои собственные CAR-T-cells. Например, для костной миеломы. Есть клинические исследования в Китае, есть в США, но там есть свои нюансы – высокая стоимость, в частности. Мы будем первыми, кто не на территории этих стран разработал все от начала до конца. Сейчас мы начинаем делать клиническое исследование (clinical trial). Это займет пару месяцев. Я надеюсь, что к концу этого года мы уже будем давать нашим пациентам собственные CAR-T-cells.

Кроме того, мы имеем аккредитацию от компании Novartis по использованию их разработок CAR-T, их мы уже даем нашим пациентам. Novartis тщательно оценивает госпитали, которым выдает свое разрешение. Насколько я знаю, в России таких больниц нет.  

Как изменилась ваша работа в связи с пандемией? Закрывалось ли отделение трансплантации костного мозга?

Мы довольно быстро поняли, как разделить потоки. Коронавирус коронавирусом, а другие заболевания остались, лейкозы и лимфомы не ушли в отпуск. Мы постоянно делали ПЦР-анализы всем сотрудникам отделения, пациентам, сопровождающим. И работали в СИЗ, использовали защиту надлежащим образом. Если ты работаешь по правилам, шансы заразиться минимальны. Приведу пример – через какое-то время обнаружилось, что один из врачей заболел коронавирусом, это показал ПЦР-анализ. Так вот он никого не заразил, ни коллег, ни пациентов. Кроме того, мы работали капсулами, коллективы отделений были разделены, чтобы, если кто-то один в капсуле заболеет, не заражать других. С некоторыми коллегами мы не встречались 2 месяца, проводили встречи по онлайн-связи.

Таким образом, мы поняли, что можем не останавливаться, продолжили работу. Даже когда 13 сестер ушли на карантин (из-за заражения врача), остальные просто брали на себя больше, и отделение функционировало в штатном режиме. Для пациентов же, по сути, в отделении, где все проверяется и контролируется, даже безопаснее, чем где-то еще. Сейчас отделение полностью заполнено, и заполняемость не была менее 80%.

За это время мы успели сделать CAR-T для 4 пациентов, они уже выписаны. И еще 3 сейчас получают CAR-T. Поскольку это новая технология, я стараюсь принимать как можно больше пациентов на CAR-T, чтобы мы наработали опыт.

Мы все очень рады, врачи и сестры, что продолжили работать, а главное… Я не знаю, будет ли следующая волна, как дальше все будет, я не предсказатель. Но если она и будет, мы в этот период научились многому.

Как вы работаете сейчас с пациентами из России? Границы закрыты, можно ли им помочь в такой удаленном режиме.

Все пациенты из России, кто были у нас, продолжили получать лечение. Новые пациенты, которым нужна пересадка, ждут, когда откроются границы. В пандемию есть сложности с транспортировкой костного мозга. В случае с CAR-T его можно заморозить и привезти так, то есть не нужен курьер. Мы пользуемся замороженными клетками, и все работает. Мы готовы этим опытом делиться с российскими врачами. Другой вопрос, что, как я понимаю, в России нет фирмы, которая бы могла возить клетки в страну, но это уже вопрос регуляторный, его можно решить.

Второе – очень много делается в формате телеконсультаций. Мы готовы помогать пациентам, делать консилиумы с российскими врачами. Можно получить консультацию на базе международного медкластера. Конечно, как только откроются границы, мы приедем. Но уже сейчас есть официальная телемедицина через московскую клинику «Хадассу» с израильскими врачами. Пациенты могут переслать документы, мы совместно с российскими коллегами можем рассмотреть каждый случай, определить тактику лечения, либо дать «второе мнение». Мы все свои протоколы израильские передали, все лекарства есть, так что этих пациентов сейчас можно вместе вести в России. Пандемия, конечно, стала толчком для развития цифровизации здравоохранения.

А в обычном режиме, когда нет пандемии, так сказать, много ли российских пациентов  приезжает к вам в Израиль?

Не так много. Это и вопрос стоимости лечения. И не только. Я действительно хорошо знаю генетические заболевания и умею их лечить. Таких пациентов привозят к нам благотворительные фонды. Но это заболевания редкие, орфанные. А, допустим, в лейкозе, я не думаю, что делаю что-то лучше, чем это делают мои коллеги в России. И я не беру пациентов, когда не могу добавить что-то по сравнению с Россией. Мне жалко, когда люди продают свою последнюю квартиру и хотят получить какое-то лечение, которое делают и в России не хуже.

А вы сразу понимаете, где можете помочь, а где – нет?

Конечно. Всегда. И я честно говорю – мы не всех можем вылечить и не всем можем помочь. Если планируется какое-то паллиативное лечение, если я не думаю, что смогу помочь, я не возьму пациента.

Подход, который вызывает большое уважение. Я знаю, что вы учились на Украине, затем, по сути, по новой учились в Израиле. Расскажите об этом.

Да, я родилась на Украине, в Виннице, в интеллигентной еврейской семье, мои родители – инженеры. Училась я на отлично, окончила школу с золотой медалью, но, к сожалению, не доучилась до диплома на медицинском факультете. В 1989 году мы уехали с мужем в Израиль, такое было время. На медицинский факультет в Израиле был высокий конкурс, и я даже не пыталась туда поступить. Работала почтальоном, убирала квартиры, с этого началась наша жизнь в Израиле… Муж – инженер – пошел на курсы офицеров флота. В Израиле такая система, что чтобы получить медицинское образование (высшее или сестринское), нужно сдать специальный экзамен – психометрию. Это математика, логика и английский язык. Но это не классические экзамены, к которым готовят, как правило, в школе, это экзамен, который позволяет определить способности человека мыслить логически и быстро, принимать решения. Я сначала подала документы в сестринскую школу, потому что была уверена, что на врача просто не смогу поступить. Но и зря – экзамен был для меня простым. Неудивительно, что я получила одну из лучших оценок в Израиле, и меня звали во все сестринские школы.

В 25 лет, когда я училась на втором курсе школы, у меня случилось личное горе – умер от инфаркта мой папа. Это меня очень подкосило. Но я обещала ему, что стану профессором.  И я пообещала тогда себе, что сделаю это, добьюсь этого. После сестринской школы я снова сдала психометрию и поступила уже в Еврейский медицинский университет. Во время учебы пошла работать в педиатрическое отделение Hadassah медсестрой в детской реанимации. При этом я стала первой по оценкам на курсе и даже получила приз ректора Еврейского университета. По окончанию университета уже я проходила стажировку в Миннесоте, в Академии наук в Лондоне… Можно сказать, мое обучение, повышение квалификации происходит постоянно.

Какое ваше основное правило в работе?

В центре – пациент. Ты должен относиться к пациенту так, как хочешь, чтоб относились к тебе и к твоим детям.

Мы все люди, конечно. Иногда кто-то приходит с плохим настроением… Если никак с ним не справиться, мы лучше отпустим сотрудника домой. А мне даже в плохом настроении помогает общение с пациентами, мне от этого легче. Я знаю, что я делаю, я умею, мне легко. Пациент это чувствует.

Петербуржцам придется долго ждать новых станций метро
Реклама

Мы рекомендуем
Глава «Сбера» Герман Греф высказал мнение, что ключевую ставку стоит повысить, если ЦБ хочет победить инфляцию.
06.12.2021, 16:35
В России выявлены два пациента с положительными ПЦР-тестами, у которых обнаружен новый штамм коронавируса «омикрон».
06.12.2021, 15:46
Реклама